Эрик без движения лежит в луже электрической крови и портит рок-н-ролльный ритм пальцами правой ноги. В последнее время он стал обращать внимание на тот прискорбный факт, что ему становится нелегко сдерживать свои пробуждающиеся инстинкты. И вот — итог. Пёстрая толпа беснуется, мальчишки ползают в грязи между ног, собирая с земли вдовьи пуговицы… Эрик ворует сосиски в прачечной, шепча на ухо "Я неделю не жрал как свинья" и "Мне надо поднимать восстание". Регги стремительно падает в хит-парадах. Если дело и дальше пойдёт таким образом, регги вообще придётся запретить. Бедная и одинокая женщина грустно возбуждается, когда смотрит телевизор и пытается оживить свои детские фантазии. Эрик ест сосиски, попутно замечая, что он существует всегда лишь в настоящем времени. Он пытается придумать, что будет завтра, и с размаху натыкается на зелёно-кирпичную стену воспоминаний о недавно съеденных сосисках. Гарнизонные крысы безуспешно пытаются вспомнить школьные уроки геометрии, дабы призвать гиперболический арккотангенс в свидетели. Они говорят тихо в пол го лоса, чтобы никто не за метил.

Помнишь, я говорил тебе — люди недостойны нашего внимания. Ты отвечал, "Они напоминают мне о боге. Он успел сотворить их, прежде чем окончательно слетел с катушек." Теперь ты видишь, что он поступил бы поистине мудро, если б слетел со своих катушек немного пораньше. Пожалуйста, побереги свои нервы и брось это дело: ты всё равно не сможешь довести его до конца. К чему обжигать руки?

Я подумал: может быть, я могу написать маленькое письмо? Я подумал: почему бы мне не написать совсем маленькое письмо? У меня ведь есть совсем немного бумаги. Такой жёлтой-прежёлтой совсем старой бумаги.